Gif.RU

А некоторые восставали против такой однобокости. Например, мой учитель Осмеркин – один из немногих, кто посмел в морду дать этим нашим хозяевам. Он сказал: “Сезанн великий художник, и ничему плохому я своих учеников не учу”. Плюнул и ушел. И началась на него травля. По всей Москве – глобальная. В каждом учреждении, которое имело отношение к искусству – красочном, рамочном, механическом, литературном – всюду прорабатывали и костили, как только могли. И у него начались инсульты, и, в конце концов, он скончался. А как Вы реагировали на события, связанные с Осмеркиным? Могу сказать в свою пользу. Только все это началось, я получаю бумажку – вызывают на Пушечную в ЦДРИ (Центральный Дом Работников Искусств – прим. К.Р.) прорабатывать Александра Александровича. Прокуроров миллион! Откуда они только взялись! Раньше он был окружен прекрасными дамами, учениками, а тут – никого. Один. Вы понимаете? Я пришел, вхожу в фойе: сцена как будто поставлена режиссером – вокруг много людей, а он стоит в середине (он красивый человек был) держит журнал, оглядывается – никого рядом нет. И вдруг, услыхал шаги – я иду по диагонали к нему – оглянулся, говорит: “Моня, и ты против меня?”. Громко сказал, при всех. А в то время это значило приговор и для меня. Я его обнял, поцеловал два раза и вместе с ним два часа ходил. Ни один человек не подходил к нам – боялись. Я никого не виню. Потому что – так все это страшно… Если бы это был не Осмеркин, я бы сам не подошел. А у меня дома жена, дети – я рискую. Я был уже как прокаженный. И какие были последствия Вашего поступка? По-видимому, это было так вызывающе с моей стороны, что, последуй какие-либо действия в ответ – они расписались бы в полной своей тирании. Меня не трогали. Но ничего и не давали. Раньше в журналах, газетах писали, а тут – ничего… Полное ничего. Как продолжалась работа в этих условиях? Я работал и работал – так же. А Осмеркина уже убрали отовсюду. До этого он был очень популярен – преподавал в Москве, в Ленинграде, в Ереване. И вот – он лишился всего абсолютно. Были ли у Вас выставки в то время, продавались ли работы? Выставки были. С двадцатых уже годов. Но продавать мы ничего не продавали – у нас не покупали. Нас считали испорченным поколением. Тех, которые учились у Осмеркина. Хоть мы и закончили ВХУТЕМАС. При советской власти Ваши работы попадали за границу? Я сам никогда не был за границей. А работы мои были. Даже при Сталине. Когда он еще был жив, к нам приехал один англичанин – он закупал рисунки и за границей ими торговал. А потом он решил купить живопись. Ему показывали работы непосредственно художники – не через Совет. Это помогло ему выбрать нас – мы понравились, но мы не нравились нашему МОСХу – мы были как бы противники официального искусства. А потом начались передачи по западному радио – были репортажи по БиБиСи, где про меня говорили. А в Москве скандал – на английские деньги в Москве разводят формализм. А какие художественные выставки Вам интересны сегодня? Я практически никуда не хожу. Вот только на Малевиче был в Манеже – года два назад. Очень хорошая выставка. Прекрасный свет поставили для освещения живописи, удивительный черный фон – обычно делается посветлее, а тут, наоборот, точечно освещены работы специальными лампами, которые не портят краску, а вокруг темно. Малевич – гений. Вот Кандинского я не люблю – он мне кажется приторным немножко, слащавым. А Филонов, Малевич меня восхищают. А кто нравится из современных художников? Новых я не много знаю. Вообще могу сказать, что русские художники намного сильнее западных. Они всегда были скромнее, они не были такими роскошными, как, например мастера Возрождения. При этом нельзя забывать, что все работы эпохи Ренессанса создавались по шаблону. Тициан – это по шаблону писано. Наши художники больше работали с формой. К слову, современные русские художники с формой уже работать практически не умеют – они создают свои произведения из имеющихся образов – сами конструировать они не могут. Возможно, они так расплачиваются за свою свободу? Я даже не знаю, что такое слово свобода. Мне кажется, в нем столько надуманного – так – разговор один. Сегодня художник больше работает на продажу. Устраивает ли Вас такая ситуация? Мне кажется, что в жизни ничего не изменилось. Всегда приходится что-то делать, чтобы приспособиться. К живописи это имеет мало отношения. Художнику всегда приходилось делать что-нибудь, чтобы нравиться. Что Вы делали, чтобы нравиться? Я писал в свое время Сталина, Ленина. Я продавал эти картины и на них жил. Это специально делалось для того, чтобы жить. А утром ходил в лес писать пейзажи или дома работал над какой-нибудь картиной – это уже для себя. А халтура моя была – политический портретист. Я писал, например, для дома на Котельнической набережной четырехэтажную голову Сталина. Пришел заказ – нужен такой портрет, и нас – троих художников – назначили его выполнить. Я был главный мастер в группе. Это очень тяжелая работа. Представляете себе – глаз с полтора окна? Мы его рисуем, а как он выглядит – черт его знает. Мы просили рабочих (там работали политические заключенные) приподнять немножко холст над землей, хоть на мгновение – но этого делать было нельзя. И мне приходилось забираться пешком на 29 этаж и сверху смотреть на расстеленный во дворе портрет. Страшно было – я выходил на самый край строящегося дома – вдалеке Кремль, как игрушечный, малюсенькая Москва-река – и я чувствовал себя как будто стоящим на утесе. Сверху смотришь на холст, запоминаешь – где светлей, где темней – вот так работали, тоже зарабатывали деньги. Сейчас в Москве, например на Соколе, снова строятся высотки по подобию сталинских. Теперь их, наверное, можно назвать путинками. Как Вы относитесь к такому знаку эпохи? Может быть, будет красиво. Я не считаю это тревожным знаком. Думаю, что та эпоха не повторится. Все время происходит что-то иное. Я могу сказать на своем примере – я все время пытаюсь найти что-то новое. Видите холст? На нем была работа, которая мне чем-то не нравилась – я ее соскоблил, снова загрунтовал и решил в свой сотый день рождения что-нибудь написать. Сделал. Но мне показалось, что получилась какая-то ерунда, я и это замазал. Я до сих пор нахожусь в каком-то поиске. Порой я даже сам не знаю – что буду делать через мгновение. Главное – это постоянное желание создавать новое.